home pictures texts contact friends
deutsch
русский

Юрий Бродский

«Каллиграфия». Фотографии  1988-200…

 

Название начатой в 1987 году серии «Каллиграфия», предложенное в 2002 году Ириной Чмыревой, кажется мне очень точным. Сейчас я думаю, что этим словом можно обозначить и более ранние работы...
Задача рассказать, обозначить словами то, что принципиально не относится к «вербальному», весьма непроста…  Непроста именно потому, что возникает необходимость пользоваться разным инструментарием для обозначения одного процесса. Правда, любая попытка осмысления мира сталкивается с подобной же проблемой… «Сознание о вещи есть данность вещи в сознании, а не сама вещь» (А.Ф.Лосев)…
Исходя из этого, я и пытаюсь выстроить осмысление объектов фотографирования. Фотография, традиционно подразумевающая изготовление некоей, как принято говорить, «копии», «документальности» или иной конкретной соотнесенности с «объектом»,  при этом методе становится изображением проекций чувственной фантазии «о вещи», фантазии, которая может образовать свою собственную, особенную-обособленную, повествовательность–сообщение–мелодию–симфонию...
Слова Годара о том, что  «фотография – это не отображение реальности, а реальность отображения» стали для меня принципиальными. Я пытаюсь изобразить  «инобытие вещи» (А.Ф.Лосев). «Пространство», «Вещь» или «Человек» на фотографии может принципиально изменить свое значение, переставая быть «собой», превращаясь в некий объект, свойства которого определяют техника фотографии и картины мира  автора и зрителя. Они перестают быть «материальной субстанцией», но превращаются в знак, наделенный «дополнительными» и не всегда традиционными качествами. Здесь эта тенденция превращения «вещи» в «знак» в большой степени отличается от «исторического» формирования знака-иероглифа, обобщающего форму предмета до символа, выхолащивания «вещности-предметности» до контурной линии, абриса, когда линия отрывается от «конструкции» предмета, образовывая отвлеченную, вполне абстрактную, графическую конструкцию. В моих работах графическая связь с предметом до некоторой степени сохраняется, но теряет свое первоначальное значение.
В серии «Каллиграфия»  происходит попытка образовать «текст» вещью-не-знаком, вещью-не-иероглифом. Мне хотелось бы, чтобы текст-фотография походил  на музыкальный текст, полифоническое звучание группы инструментов, каждый из которых   ведет совершенно самостоятельную партию, но при этом они находятся между собой в полностью взаимосвязанном гармоническом контрапункте.
Этот «текст» также можно сравнить с «графической полифонией» иероглифического письма, формирующего значения не только и (или) не столько отдельными элементами, сколько «графическим звучанием оркестра» всех видимых – и в дополнение! – как-бы-слышимых (т.е. как-бы-отсутствующих, как-бы-невидимых) элементов.
Каллиграфия текста, по определению, предполагает не только символическую, но и графическую значимость написанного–изображенного. Каллиграфичность предусматривает их равнозначность и неотделимость. Цельность! Оркестр, состоящий из множества музыкантов, исполняющих разные партии, в идеале должен звучать как единое целое, как дыхание одного организма. Именно к такой цельности, подчиненности единому «графическому звучанию» я и стремлюсь.
Для этого я использую специфические фотографические техники, позволяющие управлять такими мощными изобразительными средствами, как тональность изображения (своего рода тембровая глубина и окраска, колорит), обобщение деталей, смещение акцентов звучаний. С 2002 года я печатаю на политых вручную фотоэмульсией акварельных бумагах и тканях… Такие техники позволяют максимально приблизиться к «дематериализации объекта», оторвать его от утилитарного значения. Возникает  иллюзия графического рисунка, сводящая к  минимуму пресловутую «фотодокументальность». Уникальность,  импровизационность каждого конкретного отпечатка  можно сравнить с особенным  букетом вина или звучанием «авторской» скрипки…
Этот фотографический метод позволяет мне причислить себя к Днепропетровской школе фотографии (Украина), пикториалистическая традиция которой соединяется с особого рода «натюрмортностью», когда  пейзажи, портреты, сценки, постановочные сюжеты – прежде всего натюрморты.  Фотографии Днепропетровской школы - это натюрморты, напоминающие пейзажи, портреты, сценки, постановочные сюжеты..., но - всегда натюрморты.  Это проникновение в мир автора через объекты окружающего мира, где автор не ставит перед собой задачу "воспроизведения", «реставрации» объекта с помощью инструментальной «кухни» фотографии и не пытается «запечатлеть» событие со скрупулезной точностью, акцентируя наблюдательность.  Это попытка преобразования реальности в ее чувственно воспринимаемую иллюзию…  
Также я стою на плечах Американской фотографии первых двух третей 20 столетия. Также своими учителями считаю  Эдварда Уэстона, Йозефа Судека. Уже находясь в Германии, открыл для себя общность с Карлом Блосфельдом. И конечно, искусство Японии и Китая, музыка Баха, Моцарта, Шнитке… А также культура всего мира, с которой я успел познакомиться, мира, гражданином которого я себя ощущаю, оставаясь евреем, рожденным в Советской Украине…
Ю.Бродский. Февраль 2005...
© Y.Brodsky
 
назад
 
вперед